ПРО НАЧАЛО РАБОТЫ В АРХДРАМЕ

– Раньше ты работал в театре в Самаре, верно? Как так получилось, что ты оказался в Архангельске?
– Я узнал, что есть фестиваль на Тавриде, называется «Большой кастинг». Подал туда заявку, выступил перед сорока театрами, в том числе архангельским. Мне сделали предложение работать здесь, и я согласился.
– То есть цели работать именно в Архангельске не было?
– Тут такой интересный случай. Когда я заканчивал учебу в Москве, стоял вопрос, в каком театре работать. Я увидел, что в Архангельске требуются актеры, позвонил, а мне сказали, что никто не требуется (смеется). И все, мне пришлось ехать в Самару. А потом вот опять Архангельск появился.

– Были ли какие-то ожидания от работы здесь?
– Я смотрел репертуар, мне очень понравился. Я заинтересовался людьми, которые здесь работают, и, конечно, режиссером, Андреем Николаевичем. Я понял, что это на шаг впереди того, с чем я работал в Самаре. Там я работал в камерном театре, это небольшой зал, где-то на 250 мест. И это был муниципальный театр, не государственный, понятно, что и размах спектаклей поменьше. Изначально хотел в драму, и вот, повезло, что в Архангельске требовались актеры.

– А были ли опасения?
– В любом случае, когда приходишь в новый коллектив, а тем более в театральный, надо набивать себе статус, набивать авторитет. Ты приходишь, тебя никто не знает, и надо себя проявлять, показывать. В Самаре я работал четыре года и все уже знали, что и как я делаю, а здесь – чистый лист. Все приходится делать заново. Где-то я, конечно, уже себя проявил, но это, может быть, 50 процентов.

– Есть ли какая-то принципиальная разница между работами в театрах?
– Тут я первый раз узнал, что есть такой человек, как зав.труппы. В том театре его не было. Еще там директор, она же была и режиссер. А тут и директор, и режиссер, и другие режиссеры, есть разнообразие. И есть рост, потому что можно с разными людьми поработать.

– Со сколькими режиссерами тебе уже удалось поработать в Архангельске?
– Уже получается пять режиссеров. У меня столько за четыре года не было, сколько тут за сезон (смеется).

– Как ты думаешь, работа в театре, это такая же рутина, как и любая другая?
– Мне кажется, это зависит от человека. Помню, мне один педагог говорил, что, если театр превращается в завод, надо уходить из этого театра. Но можно относится к своей работе, как к заводу – и так оно и будет. А можно искать что-то, что-то новое пытаться привнести, и будет уже совершенно другое отношение. Как и в любой другой профессии.

– Помнишь ли ты свой дебют нас сцене нашего театра?
– Это был «Вишневый сад», когда я в массовке хожу с топором. В начале сижу играю в карты, а в антракте ем горох.
– Из банки?
– Да, прямо из банки. Но где-то после четвертого спектакля уже как-то наелся этого гороха. Сказал, что придумаю себе другое занятие.
– То есть дебют получится не очень волнительный?
– Это было волнительно, потому что изначально я вообще не думал, что меня добавят в этот спектакль. А тут вот. И как раз можно посмотреть, как ребята работают, и с людьми познакомиться. Это был приятный легкий вход в новую атмосферу. На тебе не лежит большая ответственность, но при этом ты часть команды, знакомишься, работаешь.

– Думаешь, начинать с главной роли было бы сложнее?
– Да, конечно, очень сложно было бы. Особенно, когда людей не знаешь. Все равно нужно ко всем найти подход.
– А не было ли рвения сразу взяться за главные роли, показать себя?
– Такое рвение есть, но оно в пределах разумного. Мне повезло: когда я работал в предыдущем театре, у меня было много главных ролей, и я уже понимал, что это такое – нести ответственность за спектакль. Если такого не было, то, наверное, да, хотелось бы сплошные главные роли. Но я понимаю, что главная роль – это огромная работа.

– В целом, насколько сложно вводиться на роли в уже готовые спектакли?
– Это зависит от величины роли. Если это массовка, то бывает дают, день-два, и все. Сидишь дома, сам смотришь спектакль и записываешь все реплики и выходы. А если роль со словами, это немного другое. Хотя я вводился на Шута, у него слов нет, но он в каждой сцене присутствует – тоже 2-3 репетиции было. Сложно вводится, когда у режиссера уже есть представление о том, как надо играть. Был актер до тебя, он все сделал, и режиссер хочет, чтобы ты делал также, а это, например, не в твоей органике. И ты пытаешься влезть в деревянный костюм, который тебе не поддается, и освоить его. Но это тоже зависит от режиссера.

ПРО АЛЫЕ ПАРУСА

– Роль Артура Грея – твоя сама большая роль за этот сезон, верно? Давай немного поговорим о ней.
– Я бы сказал, самая громкая. Я уже говорил, что не считаю ее самой главной в спектакле, потому что финал зависит от всех героев. Самую большую работу проделывает Эгль, в каждой сцене большие пласты текста. Так забавно, что все переживания, которые я должен играть, все мои слова горит именно Эгль. Но в этом же заключается и сложность. Чем меньше у тебя времени, тем сложнее себя проявить и показать зрителю, что ты тут не просто так находишься.
– Не было ли страшно браться за такую значимую роль?
– Было страшно интересно. И не будем лукавить, это было как подарок: «ого, целый Грей» (смеется). Я очень рад. И Дмитрия Викторовича благодарил, и всех, кто с этим связан, что мне дали такую возможность.
– Как ты готовился? Читал книгу?
– Книгу-то мы все читали, она же небольшая. Нам Дмитрий Викторович всем купил по книге, и мы первые репетиции читали и обсуждали.
– Смотрел ли как другие актеры воплощали этого героя?
– Я не особо люблю смотреть, как делают другие. Потому что у тех актеров, которые делали до меня, был другой режиссер, другая цель и тематика. А мне нужно сделать то, что от меня хочет данный режиссер. И мы с ним на месте творим этого человека и его судьбу. Может быть, если я сталкиваюсь с какой-то проблемой, то да, могу подсмотреть, как делали другие. Или иногда можно посмотреть, чтобы сделать оммаж на того актера, чтобы кто-то из зрителей, возможно, заметил.
– Что была самой большой сложностью при подготовке к роли Грея?
– Наверное, чувство непоколебимости. Он уверенный в себе человек, который знает, чего хочет. А когда ты выходишь на сцену, все равно присутствует мандраж, и вот думаешь: «А как мне играть уверенность, когда я сам в себе не уверен?» (смеется). Приходится находить какие-то моменты из жизни, когда чувствовал себя уверенно, и пытаться передать это ощущение.
– Насколько настоящий ты близок к своему герою?
– Я хотел бы быть таким, как Грей, стараюсь быть таким. Я помню, как Дмитрий Викторович однажды сказал, что было бы хорошо, если после просмотра спектакля какой-нибудь молодой человек начал уступать девушкам место в автобусе или придерживать дверь, потому что он посмотрел «Алые паруса» и вспомнил, что такое чудо, добро и любовь. Мой герой очень добрый, помогающий. Может быть, я не такой на 100 процентов, но я стараюсь таким быть.
– Главная мыль «Алых парусов» – вера в мечту. Насколько это откликается тебе самому? Ты больше мечтатель или рациональный человек?
– Я держу баланс. Я стараюсь верить в чудо, но при этом понимаю, что и сам должен что-то делать. Просто надо не забывать про мечту и не уходить в жесткий цинизм, всего в меру.

ПРО ПОДХОД К РАБОТЕ

– Как ты в целом готовишься к ролям?
– Обсуждаю с режиссером и думаю, фантазирую, ничего сверхъестественного. Я, наверное, не как Хит Леджер, который месяц провел в лечебнице (смеется). Хотя однажды в Самаре я готовился к роли Раскольникова и никак не мог понять его чувство. И я настолько много об этом думал, что мне приснилось не то, как я кого-то убиваю, а само осознание того, что я сделал. И когда я проснулся, понял, что это надо запомнить.
– В какой момент ты понимаешь, что нашел своей виденье героя?
– Это просто какое-то внутреннее чувство, что ты делаешь правильно. Бывает роль идет, а у тебя дискомфорт: то ли понимаешь, что в этом правды нет, то ли понимаешь, что логики нет. Иногда подходишь к режиссеру, спрашиваешь. Бывает так, что что-то щелкает и ты понимаешь, как надо; а бывает, привыкаешь и начинаешь чувствовать себя лучше в этой роли. Иногда это просто дело привычки.
– Бывает ли такое, что тебе кажется, что что-то не так, а режиссер всем доволен?
– Часто сталкиваюсь с такой ситуацией.
– И что же делать в таком случае?
– Либо самому продолжать искать ответы, либо выпытывать у режиссера. А бывает и наоборот, тебе кажется, что сыграл хорошо, а режиссер говорит, что что-то не то. И вот пытаешь балансировать. Шикарный момент, конечно, когда и тебе нравится, и режиссера все устраивает.
– Каждый раз, когда ты выходишь на сцену, ты играешь по-разному?
– Недавно прозвучала фраза, что мы профессионалы и должны каждый раз выдавать 100 процентов, и я с ней согласен. Но всегда есть человеческий фактор, когда делаешь немножко по-другому. У твоего героя всегда есть определенный путь из пункта А в пункт Б, а как ты его пройдешь, это уже другой вопрос. Мне иногда кажется, что театр – это как игра в покер. Ты вроде и правила знаешь, и комбинации выучил, но какая карта выпадет – не угадаешь. И только когда эта карта выпадает, ты понимаешь, как надо сегодня среагировать. Часто может почти что-то не по плану, и тут уже от тебя зависит, хватит ли у тебя опыта выйти из этой ситуации.
– А приходилось ли тебе импровизировать, спасать ситуацию?
– Здесь пока еще нет, а в целом, да, часто. Когда партнер реплику не скажет или вообще по-другому себя поведет. В момент, когда это происходит, это очень страшно, а потом, когда вспоминаешь, понимаешь, что было весело.
– Есть ли у тебя ритуал перед выходом на сцену?
– Когда мы сдавали дипломный спектакль по «Зойкиной квартире», я играл графа. Ко мне подошел костюмер нашего мастера и выдал мне очень красивые шелковые носки со словами: «Кирилл, ты все-таки играешь графа, тебе нужно в таких шелковых носках». Тот спектакль очень хорошо прошел, и теперь каждый раз, когда я играю какую-то знать, я надеваю те самые шелковые носки. Еще у нас с девушкой так повелось, что она всегда желает мне хорошего спектакля. И даже когда забывает, я всегда перед выходом напоминаю, что кажется, она забыла мне что-то сказать. Когда-то обсуждал с коллегой, что вся актерская профессия состоит из ритуалов. Например, речевая разминка, тоже своего рода ритуал, помогает настраиваться психологически, или думаешь о спектакле, или повторяешь текст. Или ничего не делаешь – тоже ритуал, чтобы потом выдать максимум на сцене. Мне кажется, у каждого есть ритуал, просто у кого-то осознанный, а у кого-то нет.
– Что для тебя является показателем, что ты все сделал правильно?
– Если режиссер не подошел и не сказал, что все плохо, значит, все было хорошо (смеется). Потому что, если все плохо, я надеюсь, что режиссер скажет, что нужно что-то поменять.
– Что ты чувствуешь, когда выходишь на финальный поклон?
– Катарсис. Ты же каждый раз со своим героем все проживаешь, и в конце облегчение, что все спаслись, все получилось, Грей забрал Ассоль – я каждый раз за него рад. Испытываешь трепет вместе со зрителями.
– Меняется ли это чувство со временем?
– Я, например, всегда испытываю трепет. Независимо от того, маленькая или большая роль, все равно волнуюсь, не знаю, почему. Наверное, потому что чувствую ответственность, хочется порадовать зрителя. Думаю, и десять лет пройдет, я буду испытывать трепет, если будет возможность десять лет это играть.
– Этот мандраж не мешает в процессе игры?
– Мешает, конечно. Мне один преподаватель говорил, что надо это волнение преобразовывать в нужное чувство на сцене. Мандраж – это ведь как топливо. Например, нужно сыграть романтическую сцену, а у тебя нет сил на любовь, но у тебя есть мандраж – вот возьми это топливо, и преврати в любовь.

ПРО ПРОШЕДШИЙ СЕЗОН

– В целом, как бы ты оценил для себя прошедший сезон?
– Учитывая, что мне дали главную роль в премьерном спектакле, я считаю, это очень неплохое начало. Иногда новые актеры приходят, и у них маленькие роли в течение года и никакого роста, такое тоже бывает. А у меня и Иешуа, и Шут, и Артур Грей, и еще в «Теркина» меня ввели, так что очень плодотворный год. Конечно, можно и больше… Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Но в среднем, по сравнению с тем, как бывает, я в шоколаде.
– Есть ли планы на следующий сезон или стараешься на загадывать?
– Я не загадываю, но надеюсь. Я просто рад, когда работа есть. Мне говорят, что работа есть, и я сразу: «Все, берем, делаем». Я любой работе рад.
– Скучаешь по сцене во время отдыха?
– Тут интересный момент, зависит от времени. Первые две недели, да, не скучаешь. А потом уже появляется какая-то ломка, давно не выходил, не выступал. В целом, когда выходишь на сцену реже, больше волнения. А когда постоянно в работе, ты уже понимаешь, что это твое ремесло, осваиваешься и становится легче на сцене.
– Ходишь ли ты в театр как зритель, чтобы отдохнуть?
– Да, приезжают коллеги из других городов, и, если есть возможность, я обязательно иду.
– Ты смотришь критически, с позиции профессионала?
– Нет, я всегда отключаюсь, мне повезло. Есть, конечно, те, у кого профдеформация, когда смотрят не на всю картинку, а отдельно актерскую работу, режиссерскую работу, свет. Но я пытаюсь абстрагироваться и просто наслаждаться.

(текст Варвары Дорофеевой)