И еще. Несколько лет назад, при подготовке репортажа о театре и актере Александре Дубинине, поделился наблюдением, что человеку с такими трагическими глазами просто обязаны дать роль в трагедии. Уже после просмотра, правда, узнал: актеру нечасто доводится играть в трагедии, но… был опыт в инсценировке «Преступления и наказания», сыгран и Горацио в «Гамлете».

Александр скромно относится к своим возможностям. Зрителю, говорит он, наверное, интереснее смотреть на артистов с крупными фигурами и мощным голосом. Вместе с Александром Дубининым (царь Эдип) держат спектакль на высокой трагической ноте заслуженная артистка Елена Смородинова (Иокаста), Иван Братушев (Креонт). Постановка богата выразительной пластикой, в сценографии использованы емкие образы. А на сцене, помимо строк Софокла, звучат Аристотель, Островский, Мандельштам, Ахматова, Пастернак и Маркес.

Трагедия «среднего формата»

Трагедия, как и подлинная комедия, жанры «крайние», в наше время довольно редки и редко когда удаются в попытках постановок. Возможно, потому, что попорчен вкус усредненными запросами массовой аудитории, вскормленной на телесериальном фарше.

И, хотя трагедию с современным акцентом сегодня можно разыграть на любом историческом, политическом, национальном материале, наиболее верным ходом остается вечная человеческая тема. Скажем, трагедия может получиться, если любому, самому обычному человеку однажды придется вполне ответить за свои слова и запросы. Вот вам, пожалуйста, и мифическая история царя Эдипа. Но, даже если выбранный персонаж никогда не давал никаких страшных клятв, трагична сама по себе человеческая жизнь, когда известная поговорка «если бы молодость знала, если бы старость могла» вдруг раскрывается во всем величии и подлинности.

Из беседы с постановщиком и автором спектакля «Царь Эдип. Прозрение», главным режиссером театра драмы Андреем Тимошенко узнаю следующее:

«Эдип» задумывался как «средний формат». На самом деле это – камерный спектакль, просто камерная сцена в театре очень маленькая, и, чтобы представление могло увидеть определенное количество зрителей, порядка полутора сотен, эту постановку тоже решили давать для публики, сидящей прямо на сцене.

Кстати, подобный опыт в театре уже опробован – «Один день великой страны» по Солженицыну играют тоже для зрителей, сидящих на сцене, только там актерами, помимо сцены, выгодно используется и пространство зрительного зала. В «Эдипе» пространство сжато до одной сцены и сыграно без антракта совершенно неслучайно. Не возникает никаких иллюзий насчет происходящего: это – не отстраненное зрелище, а отображение реалии. Хотя на сцене, как это и положено в классической постановке, присутствует хор, актеры играют не цивилизацию Древней Греции, а современный мир. Не поют – кричат, не танцуют – дергаются, не живут – выживают среди эпидемий. Даром, что сейчас нет чумы… А впрочем, нет ли?

Тоже не случайно Зевс, Аполлон и Афродита – боги только по названию, точнее, по надписям, сделанным красным по целлулоидным хирургическим фартукам, что накинуты на эти персоны. На деле же это троица сильно подгулявших субъектов, взявших на себя смелость самозвано назваться богами, правителями мира, вершителями судеб. Пьяный загул «богов» идет на сцене параллельно жизни людского мира, которым они жестоко правят, в итоге вызвав бунт и свержение самозваной власти.

В спектакле несколько финалов, так задумано. Финал пьесы, собственно, трагедии Софокла, финал «народа»: стихи «под советских» классиков и тот самый бунт; и, наконец, «последний» финал – как обособленный, прямой «месседж» артистов зрителям. Здесь звучит знаменитый текст Маркеса: «… Я бы ценил вещи не по их стоимости, а по их значимости. Я бы спал меньше, мечтал больше, сознавая, что каждая минута с закрытыми глазами – это потеря шестидесяти секунд света… Я бы ни пропустил дня, чтобы не говорить любимым людям, что я их люблю».

Что знали древние эллины?

Как рассказывает режиссер Андрей Тимошенко, «Эдип» Софокла – это и есть пьеса-бунт, единственная в античной драматургии. Ведь что такое трагедия? Конфликт народа с богами. И царь Эдип – это единственный герой, который сказал: если я не могу повлиять на ход событий, где все предрешено, то я могу хоть что-то сделать. А что я могу? Я могу не видеть этого. И он себя ослепляет, тем самым как бы побеждая богов. Этот протест знал еще древнегреческий зритель, которому наизусть был известен и миф об Эдипе. Так что мы про Эдипа ничего не придумали. Разве что приблизили древность к современности.

Пьеса о протесте человека. О том, что человек сам волен выбирать свою судьбу, решать, никто за него не может этого делать, и не имеет права.

А была ли трагедия?

Трагедии, как чистого жанра (не случайно прямо в спектакле звучит и аристотелевское определение трагедии: «конфликт человека с богами») – уже давно нет. Уже в двадцатом веке трагедии не было. Почему? Той глубины веры человека в Бога нет. Поэтому конфликта нет в принципе. Когда Ницше сказал: «Бог умер», что он имел в виду? Что он умер в сознании человека, вера человека умерла. И поэтому из конфликта все переросло в историю драмы. Буржуазной, личностной драмы. И высокого жанра, как такового уже давно нет.

Но мне кажется, что мы вновь прикоснулись к этой теме. Ведь в современном мире существует некая прослойка псевдобогов, которые решают наши судьбы, и мы в этом плане очень близки к античности. Той веры нет, но есть большая зависимость от…, ну, не знаю… как хотите, назовите: «мировой закулисы», и так далее. Есть определенная прослойка людей, которые узурпировали власть богов на земле, не являясь богами. Они считают, что имеют право решать.

Наш спектакль не политический, мы ничего такого не хотели специально сказать. Хотя мы же живем в мире. Мне не нравится то, что со мной происходит, со мной как с «маленьким человеком», и я хочу влиять на свою судьбу, на судьбу своей семьи, своей страны, на судьбу своих детей, своего театра. Так что спектакль – это наш такой протест – не протест, но… мы делали спектакль о том, что нас волнует, волнует нас всех.

Любого человека волнует что: будущее, правильно? Потому что кто-то пытается его, это будущее, купить. Тот, у кого есть деньги. Он думает, что может купить. Кто-то хочет договориться с будущим. Будущее – та вещь, которая страшит всех людей одновременно, будь то бедный или богатый. А будущее создаем мы сами, сегодня – вот в чем вся фишка.

Что бывает после трагедии?

В классическом жанре все сложнее. В древнегреческой драматургии выстраивается цепочка: Антигона, дочь Эдипа, история с Антигоной, вереница трагических событий, которые все так же остаются завязаны на богах и людях. В античной классической истории конца этому нет, маятник продолжает раскачиваться. И мы, люди современные, не то, чтобы ставим точку, и даже не открытый финал: мы для себя-то принимаем решение, почему и вносим в финале текст Маркеса, что самое главное – любить людей. И каждую секунду, каждую минуту, вот это самое главное в жизни, ничто другое не важно и не ценно. Есть более важные вещи, чем деньги и власть, – это, в данном случае, близкий человек. Это наше прозрение: Эдипа, актеров, и, я надеюсь, зрителей тоже.