Свои «Деревянные кони» появились в Архангельском молодежном театре еще в 2009 году. Спектакль по инсценировке Юрия Любимова, в основу которой положена одноименная повесть и еще две — «Пелагея» и «Алька», поставил художественный руководитель театра Виктор Панов. Несколько лет спектакль не играли (Молодежный театр располагается в совсем небольшом деревянном особняке, а для спектакля нужна большая сцена, которую приходится арендовать), но в этом сезоне решили восстановить. Восстановленную версию сыграли не только в Архангельске, но и в Санкт-Петербурге — 12 марта на основной сцене театра «Балтийский дом».

Сцена из спектакля «Деревянные кони».
Фото — Екатерина Чащина.

Три дороги — как три линии судеб русских женщин, уходящие вдаль, словно бы в небеса. Лоскутное одеяло, украшенное мезенской росписью — красными конями, символизирующими солнце, плодородие, полную жизнь. И деревянные «коньки» по двум сторонам сцены, которыми украшают крыши домов в деревнях на Пинеге. «Льется речка Пинега в северном просторе…», — звучит напевно и протяжно, с неведомой тоской и все-таки — с надеждой. Так постепенно погружаешься в символическое и в то же время почти физически ощущаемое пространство (сценография Ирины Бирули), где плещется вода в жестяных ведрах, исходит жар от бани и тепло — от человеческих душ.

Женщине в произведениях Федора Абрамова свойственны душевность и теплота. Но в то же время эта женщина и физически сильна, и духом несгибаема. Такова одна из любимых героинь автора — Василиса Милентьевна (Татьяна Потоцкая), для которой нет ничего важнее и дороже данного обещания: «Надо идти, раз слово дадено». Задушевный рассказ о том, сколько было пережито Василисой Милентьевной, ведет ее невестка Евгения (Наталья Малевинская), не переставая заниматься делами по хозяйству — прибираться, мыть посуду, вязать… Ни минуты свободной не проводит без дела женщина в деревне. А когда что-то не ладится, на место деловитости приходит растерянность, не находится места рукам и хочется освежиться водой из кадки. Порой и воспоминания не дают покоя — и о том, как «распотрошили» пять крепких хозяйств на Пинеге, и о том, как парни-лешаки вели расчистки в лесу, и о том, как стали появляться красные ворота и деревянные коньки в деревне… Но вот переведет она дух — и снова берется за работу.

Сцена из спектакля «Деревянные кони». Я. Панова (Пелагея).
Фото — Екатерина Чащина.

В повестях Абрамова можно увидеть три поколения женщин — вслед за Василисой Милентьевной с ее самоотречением и почти сказочной силой воли появляются все живо смекающая, с деловой хваткой пекариха Пелагея (Яна Панова) и ее дочь Аля (Анастасия Полежаева) — бойкая, с «кипятком в крови», но устремляющаяся уже к совсем другой жизни. Несмотря на расчетливость и властность, которой не отнимешь у Пелагеи, есть в ней и вера в святость своего труда — она не просто печет хлеб, но людям «жизни выпекает». И за эту свою миссию не ждет вознаграждения, а складывает в сундук отрезы ткани на будущие дни, собирает добро, чтобы остались сытные дни про запас. Потому и самое большое разочарование настигает ее, когда результаты дней тяжелого труда оказываются просто никому не нужными «тряпками», вышедшими из моды, — оттого так ожесточенно бьет она ими по полу, словно хочет выбить из себя глубоко застрявшую боль. Но — все невпопад, все мимо. А Василиса Милентьевна кажется в этом новом мире фигурой уже почти сказочной, мифологической, словно воспоминание о прошлом, когда в деревню приезжали за «живой водой» и верили в разные чудеса. Правда, верят в них и до сих пор…

Свой взгляд на женские судьбы в произведениях Федора Абрамова представил в спектакле «Алька» режиссер Филипп Шкаев. И это взгляд уже совсем иной, столь же далекий от первоисточника, как далека Алька от Василисы Милентьевны. Его независимый проект, в котором заняты артисты Молодежного театра, впервые был представлен в зале Архангельской областной библиотеки имени Н. А. Добролюбова. И пространство для спектакля было выбрано неслучайно — зрители оказываются на презентации книги Алевтины Амосовой «Алька. Как вывести из девушки деревню», с которой главная героиня и вернулась в родные места. Что это — попытка адаптировать хрестоматийное произведение к современным реалиям, критичный и жесткий взгляд на знакомых героев без намека на сочувствие или способ разобраться, чем для нас сегодняшних может стать эта история?

Сцена из спектакля «Алька».
Фото — Екатерина Чащина.

Перед зрителями появляются узнаваемые персонажи из современной жизни: молодая писательница, желающая снискать славу на своих откровениях, готовая стать для будущих читателей образцом быстрого и видимого успеха (Марина Земцовская), и люди из ее прошлого — близкая подруга Лида (Анастасия Хуртай) и бывший ухажер Митя, ставший ее мужем (Дмитрий Тарасов). Однако эти образы нарочито утрированы и во многом искажены. Вот Алька снимает модные темные очки и демонстрирует красноречивый синяк под глазом. Пелагея говорила про свою дочь «иная березка и с ободранной корой красавица», и в образе претерпевшей насилие, но не сдавшейся девушки есть своя эстетика. А вот Лида в аляповатом китчевом сарафане и кокошнике словно напоказ пьет водку, и ее заботливый муж, которого поведение жены не смущает, а радует: так сын будет крепче. Даже первую «военную форму» для ребенка уже купили — детский костюмчик, в который его, когда родится, обязательно нарядят… Стиль «милитари» теперь в моде с детства, а показной патриотизм превыше всего.

Все это кажется странным и вызывает противоречивые чувства. От «родникового слова» и нравственной чистоты, о которой принято говорить в связи с творчеством Федора Абрамова, далеко, а от дня сегодняшнего?.. Абрамов вскрывал проблемы деревенской и городской жизни, возникавшие в его время на стыке этих жизненных укладов противоречия и размышлял о возникающих соблазнах, которых с годами становилось все больше и больше (стоит только сравнить жизни Василисы Милентьевны, Пелагеи и Альки). На смену размышлениям и увещеваниям писателя приходят ирония и сарказм режиссера, которые нужны для заострения все тех же противоречий, ставших лишь сильнее. Неслучайно в спектакле звучит страшная статистика умирания деревень на русском Севере, криком о помощи — сообщения о ликвидированных медпунктах и магазинах, с надрывом — напоминание о строительстве мусорного полигона в Шиесе под видом «технопарка» по переработке отходов. Остросоциальный контекст неожиданно и не вполне органично входит в китчевую стилистику спектакля, однако внимание к себе привлекает едва ли не больше.

Сцена из спектакля «Алька».
Фото — Екатерина Чащина.

В финале Алька делает выбор вполне в духе своего времени: если не находишь себе места ни в городе, ни в деревне, лучше всего… улететь еще дальше, например, на Марс. А может быть, в виртуальное пространство, которое сегодня становится для человека новым космосом. Поэтому Алевтину Амосову мы видим облачившейся в костюм космонавта, который медленно, но верно покидает опостылевшую реальность.

Космическая тема, так неожиданно возникшая в современной интерпретации «деревенской» прозы Абрамова, продолжилась в спектакле «Сарафан», который поставила на камерной сцене Архангельского театра драмы Мария Критская.

Спектакль стал результатом режиссерской лаборатории «Рыбный обоз» (она прошла в Театре драмы в июне прошлого года). За основу постановки режиссером было взято несколько рассказов Федора Абрамова — «В Питер за сарафаном», «О чем плачут лошади», «Старухи» — и зарисовки из сборников «Были-небыли» и «Трава-мурава». Объединить несколько разноплановых, не связанных сюжетной линией рассказов — всегда непростая задача для постановщика. В случае с «Сарафаном» объединяющим началом становится фигура самого писателя (Игорь Патокин), который появляется в начале действия и уже не покидает сцену, то восседая, как на троне, на замысловатой конструкции (здесь и писательский стол, и музыкальный орган, и колодезный сруб с ведром на цепочке), то внезапно вторгаясь в мирную жизнь обитателей деревни со своими наблюдениями и замечаниями.

Сцена из спектакля «Сарафан».
Фото — Екатерина Чащина.

С первых минут ясно одно: деревня писателя не радует, но есть ли будущее у русской деревни? На этот вопрос он и пытается ответить через истории своих героев, ничем вроде бы не выделяющихся (все они вначале предстают перед зрителями в однотонных холщовых балахонах), но самобытных, со своими особинками. У кого-то здесь вдруг просыпается желание бунта — так один из персонажей скидывает на землю свой пиджак с каким-то странно жизнеутверждающим возгласом «Живи, живи, да и не топни!» (Михаил Андреев). И так пускается в путешествие в большой незнакомый город из маленькой пинежской деревни героиня рассказа «В Питер за сарафаном».

Молодая девушка (Мария Степанова) отправляется в неизвестный и полный опасности путь за символом своего будущего счастья — сарафаном, подсмотренным у одной из деревенских подруг. А когда попадает в город и оказывается среди каменных домов (вокруг нее на полу выстраивается условная «стена» из кирпичей, окружая со всех сторон), кажется, что враждебное пространство сужается, наступает на нее, давит со всех сторон — так, что боишься с места сдвинуться. Однако и здесь испуганная и растерянная деревенская девушка не спасовала — освоилась и даже жила «в няньках» у немца (кирпичи теперь — младенцы, которых надо баюкать).

Сцена из спектакля «Сарафан».
Фото — Екатерина Чащина.

И хотя желанный сарафан, ставший в сознании девушки почти сказочным атрибутом (под тонкий перезвон он медленно проплывает под потолком), так и не принес желаемого, сам путь к нему и в старости остается для нее событием, ради которого стоило жить. Поэтому с таким удовольствием вспоминает о своем вполне сказочном похождении Филиппьевна (Людмила Советова). В этом, кажется, какая-то особая философия русского человека — в стремлении к несбыточному и непостижимому. И это «непостижимое», загадочное находит себе место в пространстве обычной северной деревни. Словно затянутым эхом разносятся голоса из коллективного сознания: «Как там наш народ в космосе?.. Войны не будет ли?..» Человека здесь занимают не только свой быт и хозяйство, но и то, как спасти родную деревню (которая, по убеждению жителей, вовсе не болото), а вместе с ней и всю Россию. Но вместо молитвы о спасении — тяжелый ежедневный труд: где-то заколачивают гвозди (идет починка или строительство), где-то набирают воду из колодца, а где-то точат серп. Каждый звук разлетается по деревне далеко, и слышно, как на соседнем дворе и даже на другом конце деревни идет работа. Словно хозяева ведут нескончаемый разговор друг с другом, приветствуя, и значит, жива еще деревня.

Сцена из спектакля «Сарафан».
Фото — Екатерина Чащина.

Звукопись спектакля становится одним из основных режиссерских приемов. Здесь все оживает и издает звуки — железное ведро, деревянные палочки и веточки, бубенцы… Подают голоса и животные — петух, куры, коровы, лошади. Оказывается, что своим ритмом, своими интонациями могут обладать и предметы, если начать пробуждать в них голоса. А своеобразным дирижером этого многоголосия становится писатель, то наблюдающий за своим «оркестром» и «хором» издалека, то погружающийся в самую его гущу. Со всех сторон эта полифония окутывается напевной северной речью — правда, порой излишне акцентированной, — и каждая история начинает звучать как отголосок предыдущей.

В сказовой манере начинается еще одна премьера Архангельского театра драмы — «Пряслины. Две зимы и три лета». В спектакль введен особый персонаж — Сказительница, роль которой исполняет специалист по «северной говоре» Софья Сыроватская. От ее лица звучат авторский текст и характеристики героев, зачитанные без излишней стилизации и нарочитости.

Сцена из спектакля «Пряслины. Две зимы и три лета».
Фото — Екатерина Чащина.

Спектакль в жанре «деревенской хроники» поставил режиссер Владимир Хрущев. В первые же минуты на заднике появляется черно-белая заставка: за время действия зрители увидят на экране деревенскую улицу, спускающийся к реке косогор с банями, работников на покосе, сцену встречи первого вернувшегося с фронта мужчины (Александр Дубинин в роли Ильи Нетесова). Словно старые фотографии или чудом сохранившиеся кадры, проходят перед глазами моменты из жизни Пекашино. В сценографии Анатолия Шикули обращает на себя внимание большая конструкция с закрепленным в ней белым полотном: то ли кружевная занавеска на деревенском окошке, то ли видавшая виды праздничная скатерть, то ли прохудившийся женский платок. В оконцах-прорезях этого кружевного полотна иногда и будут появляться персонажи. В спектакле почти нет деталей деревенского быта, сюжет разворачивается, скорее, в условном символическом пространстве, которое мгновенно трансформируется: из бани — в деревенский дом, улицу или сельский клуб, где показывают кино и проводят партийные собрания.

Хроникально, эпизодически появляются в спектакле известные абрамовские герои: например, председательница Анфиса Минина (Елена Смородинова) или старовер Евсей Мошкин (Сергей Чуркин), истории которых, возможно, стоило бы представить полнее. В центре внимания оказывается молодое поколение, в первую очередь Михаил Пряслин (Дмитрий Беляков) и Егорша (Михаил Кузьмин) с их поиском своей, личной правды, когда хочется не упустить свое счастье и найти единственно верный ответ на вопрос о том, как жить. Оттого так внимательно всматривается в оставленные на деревянном срубе дома зарубки Михаил Пряслин: а был ли кто-то из его предков счастлив?

Сцена из спектакля «Пряслины. Две зимы и три лета».
Фото — Екатерина Чащина.

Режиссер следует избранной им сюжетной линии, и первое действие становится похожим на мелодраму: на первый план выходят отношения Михаила и Варвары Иняхиной (Мария Беднарчик). В каждом из героев есть тяга к вольной жизни, к свободе и независимости, но каждый из них выбирает свой путь к ней. Если для Егорши это — мечта о том, чтобы «добыть серп с молотом» (то есть получить паспорт, которого у крестьян в колхозе не было) и добиться признания в деревне, то для Михаила проводником к внутренней свободе, а затем и взрослению становится Варвара с ее жизненной энергией и силой: «На зло всем петь буду, жить буду!» Она выделяется на фоне остальных персонажей — не только своим ярким голубым платьем на деревенском празднике (остальные женщины почему-то садятся за стол в одинаковых платьях красного цвета, словно народный хор), но и своим природным обаянием.

Не столь объемным и не до конца раскрытым в спектакле остается образ Лизы Пряслиной (Анна Рысенко): приносит ли она себя в жертву ради благополучия семьи, выходя замуж за Егоршу, или все-таки есть место влюбленности в задиристого, бойкого парня? Сцена свадьбы кажется совсем невеселой: звучит протяжная песня «Нет конца просторам северной реки…», а белый кружевной платок становится свадебным платьем, в которое укрывается Лиза. Все происходящее на сцене транслируется крупным планом на задник, и внимание зрителей невольно фокусируется на церемонных поклонах, которые отдают жених и невеста собравшимся гостям.

Сцена из спектакля «Пряслины. Две зимы и три лета».
Фото — Екатерина Чащина.

В финале спектакля Михаил и Егорша, два товарища юности, сидят рядом, словно вспоминая быстро пролетевшие годы, бывшие для них легкими и беспечными, несмотря на тяготы военного времени. Кажется, что совсем другая, вселенского свойства тяжесть человеческой жизни подступает к ним все ближе. И дома их, и дворы теперь смотрятся ненастоящими, игрушечными: макет деревенского двора появляется на авансцене в начале и конце спектакля, при этом в первых сценах мы видим его укрупненно, рассматривая изображение на экране. И хотя еще меньше и незначительнее будут эти домики в мировом пространстве, человек не перестает всматриваться в зарубки памяти, сделанные на бревенчатых стенах.