Андрей Жданов: Чудить изволите?
То, что для нас, простых смертных, является чудом, для такого самодовольного, пускающего дым и обречённого на вечность бытия Волшебника, – это обыденное, обыкновенное дело, а потому и чудить можно, чтобы развлечь себя и свою такую милую жену, – чудить можно так, чтобы обречённые на счастье искали для себя смерти, короли и министры добровольно и в полном осознании, что они делают, шли в услужение хапуге, чтобы в момент, когда влюблённые слились в поцелуе, в них целился охотник…
Короче, Волшебник ещё ничего не произнёс со сцены, – он просто наслаждался демонстративным курением в общественном месте, – но этих первых молчаливых минут спектакля мне хватило, чтобы понять, что за сволочь этот Волшебник [прошу Дмитрия Белякова не переносить эту оценку героя пьесы на себя, как личность].
В пьесе Евгения Шварца, да и в спектакле Михаила Кузьмина, есть Король, Министр-администратор, Первый министр, Принцесса, Хозяин горного отеля – то есть присутствуют люди, казалось бы, наделённые властью. Сюжет пьесы заставляет нас верить, что поступками Короля управляют его давно усопшие предки, передавшие Королю дурные гены и ещё более дурные привычки, – вот Король и чудит, потихоньку скатываясь в деменцию [Александр Дубинин показывает это мало того, что психологически – психиатрически достоверно; 30 апреля на спектакле именно его актёрская работа вызвала крики «браво» из сердца зрительного зала].
Да, по ходу пьесы создаётся впечатление, что двором рулит хапуга Министр-администратор, но парень быстро теряет чувство меры, и зритель видит, что, по сути, не он распоряжается людьми и деньгами – а им распоряжается его алчность, которая в итоге до добра-то парня и не довела.
Казалось бы, такая решительная и дерзкая Принцесса, взращённая отцом-королём в атмосфере любви и потакания, – Принцесса, которой зритель должен сочувствовать, «ведь девочка же влюблена», – но разве такой размазне, сбегающей вон со двора при первом же случае, когда любовь пошла не так, как ей хотелось бы, – разве такой, простите, «простоволосой наследнице» можно поручить трон и королевство? Она же чуть что не так – либо в бега, либо искать смерти…
При виде столь нервной девки просыпается гордость за наших истинных «прынцесс», берущих трон, власть и ответственность за государство «лёгким движением руки» (я про Анну Иоанновну, Елизавету Петровну и далее по списку). Понятно, что шварцовская принцесса «не настоящая», понятно, что это «аллегория», «сказка», но поведение этой девицы, как говорили в годы моей молодости, «не должно служить примером для подрастающего поколения». Нас воспитывали на пушкинской Татьяне Лариной )))
Но если отойти от шуток про поколения и воспитание, – в пьесе и в спектакле «Обыкновенное чудо» есть только один персонаж, который там всем реально управляет. И это – Волшебник. Поведение Короля, поведение Принцессы, – я уж молчу про Медведя, – это всё причуды Волшебника, который задаёт направление карете Короля, засыпает снегом гостиницу, который сталкивает Эмиля и Эмилию (правда, в данном случае, сталкивает в нужное время и в нужном месте), подгоняет «под роковой поцелуй» Охотника, которому для рекорда нужен как раз сотый убитый медведь… Волшебник чудит – чтобы развлечь свою Жену, – и героиня Марии Беднарчик принимает-таки правила игры. В самом начале действия она ещё пытается оставаться человеком: искренне возмущается изуродованными курами и цыплятами, женщина в ужасе от предначертанной судьбы Медведя, – но в итоге её бдительность будет усыплена и накрыта белой простыней, какой накрывают в морге труп…
Я не вижу в пьесе Шварца, ставшей «всенародно любимой» благодаря постановке Марка Захарова (1979), никакой романтики, никакой человечности и не слышу там никакого «гимна любви». Понятно, что режиссёру Кузьмину (даже если Михаил этого и не планировал) приходится бросать вызов Захарову, Янковскому, Миронову, Леонову, Купченко, Васильевой…, Геннадию Гладкову с его музыкой, – ведь мы, зрители, идём в Архангельский театр драмы с уже сформированными установками, хочешь не хочешь, а сравнивать приходится, куда от этого денешься?
Тем не менее альтернатива выстроена, «прецедент создан». Порой с абсурдными решениями типа «свадебного стола с хрусталём», по которому топчутся в обуви и «душевно сближаются», стараясь не повредить посуду, – но, когда видишь главное, неразбитая посуда в эпоху душевных потрясений, это мелочь. Хотя и заметная.
Как доцент кафедры культурологии, читающий студентам курс управления, в очередной раз должен отметить, что под руководством Сергея Самодова Театр драмы вышел на невиданный мною ранее уровень зрительского принятия. Билеты на «Обыкновенное чудо» на дату 30 апреля были подарены коллегами по редакции журнала ''Magazine'' Татьяной Даниловой и Еленой Архипченковой – за два месяца до спектакля, 23 февраля! Это считается у нас крутым подарком – билет в Театр драмы! Зал был битком, и четыре часа спектакля зритель выдержал легко – мы привыкли к неспешным, детальным, сложным по сценографии и философски насыщенным представлениям. Очень приятно это осознавать, признавать и декларировать.
Не все режиссёрские решения мне понятны – но я хожу в театр не только за «хлебом» (в буфет) и не только за зрелищем. Мне ещё приятно и размышлять, когда наблюдаю чужую игру и чужое прочтение знакомых мне текстов. И режиссура Кузьмина выявила для меня то, на что я раньше не обращал внимания, – на стремление Волшебника стать исполняющим обязанности Создателя. Самое невинное, что он сделал, – прекратил дождик. Но всё остальное, что он начудил в этом «обыкновенном», в его представлении, «чуде», – это не про любовь. А про то, как учить людей убивать в себе любовь.
Другое дело – логика самой Любви, которая не подвластна волшебным чарам. И тот эксперимент «в духе Фрёйда и Ницше», что ставит по ходу пьесы Волшебник, это рассказ не про любовь, «которая всё преодолеет», а про намеренные препятствия, которые создаются «ради развлечения» скучающим демоном, изображающим из себя мудрого хозяина и заботливого мужа.
И чтобы никто не понял, кто является главным злодеем пьесы, на первый план выводят Министра-администратора, трусливого воришку, которому двор и свита сдались на том лишь основании, что сменилась привычная обстановка, и в пути никто лучше его не мог добыть пропитание и жильё для прочих дармоедов:
«Мне ухаживать некогда. Вы привлекательны, я чертовски привлекателен. Чего зря время терять? В полночь, жду».
А вот фразу, которая считается «вершиной» философии данной пьесы, –
«Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придёт конец. Слава безумцам, которые живут себе, как будто бы они бессмертны», –
можно прочесть и иначе:
«Слава храбрецам, которые осмеливаются жить, зная, что всему этому придёт конец».
И только тот, кто живёт так, будто он бессмертен, может позволить себе истинные безумства – ведь за его безумства своими жизнями и смертями будут расплачиваться другие.
Всём участникам спектакля – низкий поклон за любовь к искусству.
