Под конец сезона, в апреле прошлого года в Архангельском театре драмы им. М.В. Ломоносова прошла премьера спектакля «Завтра была война» в инсценировке и постановке Дмитрия Бурханкина, претендующая на роль одного из важнейших спектаклей-высказываний молодого поколения режиссеров, работающих с большой формой. Дмитрий Бурханкин к «молодым» относится, скорее, условно, не по возрасту, а по старту карьеры, поскольку в юности начал с актерской профессии и постепенно с годами перешел в режиссуру. Пройдя все этапы обучения и практики, как самолет, наконец набравший необходимую высоту и теперь свободно парящий в небе, Бурханкин создает спектакль-глыбу, масштабный и скрупулезно продуманный и по форме, и по содержанию.

Прежде всего стоит отметить, что режиссер сам пишет инсценировку по повести Бориса Васильева. А повесть эта, написанная на излете советской эпохи, в 1984 году и как будто бы знаменующая свежий глоток воздуха для творческих людей, весьма непроста для инсценирования. Начиная с темы, которой она посвящена — с одной стороны «крамольная» правомерность и результат сталинских репрессий конца 1930-х, а также тема взросления и обретения собственной личности в тоталитарном государстве, всеми силами старающегося вырастить из каждого обычный стандартизированный винтик для своей государственной машины. С другой же, о трагедии и подвиге советских школьников, погибших в жерле Великой Отечественной войны. При этом в повести очень много разновозрастных персонажей, которых сложно отнести к второстепенным — они все важны для повествования и той истории, которую рассказывает автор, и нужно придумать концептуальное решение, способное перенести историю школьников, чья молодость выпала на предвоенное время, их родителей, учителей и сверстников на сцену, без потери атмосферы и глубины повествования.

Бурханкину удалось придумать и «внедрить» удачный и бесспорный драматургический прием, на котором он строит спектакль. Его инсценировка основывается на принципе допроса: на сцену выводятся фигуры двух энкавэдешников, ведущих допрос юных бывших школьников постфактум, после произошедшего, от чего спектакль стилистически приближается к документалистике. Такой прием позволяет сохранить большую часть авторского текста без изменения, не переделывая его в реплики от первого лица или прямые диалоги. Кроме того, структура повествования таким образом смещается к киношной эстетике, где эпизоды «здесь и сейчас» резко сменяются «флэшбэками» героев, рассказывающих о прошлом каждый со своей точки зрения, и лишь в голове у зрителя постепенно выстраивается полная картинка произошедшего. Режиссер делает зрителю по нынешним временам роскошный подарок — не просто следить за готовой «формулой» и сюжетом, сопереживать «положительным» героям, а думать, размышлять над поступками и их мотивами с точки зрения разных персонажей. Вопреки призывам делить мир на белое и черное, не сомневаться в своей правоте и убежденности, Бурханкин последовательно проводит мысль о необходимости мыслить самостоятельно, даже когда все вокруг твердят о том, что ты неправ и не нужно отрываться от коллектива и общей «линии партии». Многозначным и говорящим выглядит и выбор, и обозначение жанра — «хроника мирной жизни», наталкивающий на размышления.

«Завтра была война» идет на большой сцене архангельской драмы, которая отличается внушительными размерами и огромным количеством зрительских мест для регионального театра драмы. Бурханкину же удалось совместно с главным режиссером театра Андреем Тимошенко, который здесь выступил в роли художника-сценографа, грамотно распределить и зонировать на разных уровнях пространство воспоминаний и допроса, вывести часть эпизодов в зал, когда артисты играют между рядами, что невольно втягивает зрителя глубже в действие и позволяет психологически сократить физическую дистанцию между сценой и залом.

На планшете сцены, ближе к зрителям и по бокам от кулис расположены симметрично два рабочих стола в кабинетах следователей с неизменными атрибутами эпохи, вроде настольной лампы, карандашницы, телефона спецсвязи и ящиками картотеки за спиной. В глубине сцены на приподнятом на полметра помосте разворачивается основное действие, те самые «воспоминания о произошедшем» — там все школьники во главе с комсомольской активисткой Искрой Поляковой (Анастасия Волченко) неуклюже танцуют «Рио-риту» на дне рождения одноклассника Артема (Артем Пшебышевский), читает стихи «упаднического поэта» Сергея Есенина «барышня из прошлой эпохи» Вика Люберецкая (Екатерина Зеленина), сидят за столом и пьют чай в уютной квартире папы Вики, будущего «врага народа», директора авиазавода Леонида Сергеевича Люберецкого (Дмитрий Беляков) ее подружка-хохотушка очаровательная пышечка Зина Коваленко (Татьяна Сердотецкая) и Искра, влюбляются и ссорятся, мирятся и расстаются навсегда веселые ребята из дружного 9-го «Б» класса. Задником служит огромный высокий черный фасад здания с распахивающейся дверью посередине и четко прочерченными окнами, из которых льется свет внутрь, «на зрителя».

Этот фасад, грузно, угрожающе и неизбежно нависающий над героями, как некий дамоклов меч, который рано или поздно упадет им на головы, создает атмосферу тревожности, хрупкости и конечности уютного, теплого мира дружбы, детской непосредственности и юношеского максимализма, который будет жестоко растоптан будущей войной. Художник по свету Никита Смолов создает завораживающий в своей лаконичности контрастный свет, словно выхватывающий из реальности лучами воспоминаний фигуры и лица ребят и взрослых. Световая партитура спектакля создана таким образом, чтобы большую часть времени огромное сценическое пустое пространство, не использованное для игры, скрадывалось, «съедалось» темнотой, а в ярком направленном свете оставалось важное — человеческие отношения, лица и фигуры. И в этом световом решении, пожалуй, единственном во всем спектакле, проявляется прием жесткой и директивной режиссерской манипуляции вниманием зрителя, которое должно здесь быть приковано к той или иной сцене, выхваченной светом из кромешной тьмы прошлого.

Костюмы всех персонажей, так же, как в целом сценография, решены в черно-бело-серой гамме, однако же, содержат хитрый секрет, не сразу заметный зрительскому глазу. Сшитые по лекалам и фасонам той эпохи, эти костюмы меняют свой цвет по мере продвижения истории к трагическому финалу — с более светлых на темные. Вместе с героями, юными и прекрасными, полными надежд на будущее, их белые рубашечки и легкие платьица, туфельки с белыми носочками, по моде 30–40-х годов, ленточки и бантики у девочек в волосах, начинают тускнеть, сереть, и в финале превращаются почти в черные рубашки, пиджаки, длиннополые пальто и сбитые черные туфли и сапоги. Внешне это не сразу заметно, поскольку цвета меняются от тона к тону очень медленно, постепенно, актеры сменяют по десятку костюмов за весь спектакль, в финале же этот прием, который наконец-то обнаруживается и бросается в глаза, завершается феерическим преображением, когда все снимают свою темно-серые и черные одежды, под которыми оказываются сочные и яркие цветовые пятна — розовые летящие платья девчонок, зеленые свитера, голубые и рыжие рубашки мальчишек и неизменная красная косынка товарища Поляковой (Нина Няникова), несгибаемой волевой матери Искры.

Все это красочное «разоблачение» молодежи проходит под диалог двух стариков — директора школы Николая Григорьевича (Александр Дубинин) и чудом отпущенного из лап НКВД папы Вики Люберецкой, которые пережили войну и вспоминают-перечисляют: как и когда, в каком бою или при каких обстоятельствах безвременно геройски погибли их дети и ученики, «не знавшие юности, не узнавшие и старость». Ведь настоящая, яркая жизнь, должна была быть у этих ребят, мечтавших стать инженерами, конструировать самолеты, быть артистами, писателями, создавать семьи, любить и быть счастливыми, вместо того, чтобы погибать от рук нацистов в концлагерях, гореть в танках и самолетах, быть повешенными за участие в подполье или разорванными миной так, что и могилки не будет…

Несмотря на обилие персонажей на сцене, благодаря филигранной актерской работе и грамотно выстроенному рисунку каждой роли, зрителю важен каждый персонаж и его сюжетная линия. И в этом плане трагедия Вики Люберецкой, этой тонкой и хрупкой блондинки, читающей стихи и беззаветно любящей своего отца, благородного и умного настоящего интеллигента, знакомого с Маяковским, не затмевает параллельно разворачивающейся трагедии взаимоотношений преданной и думающей Искры, постепенно раскрывающей глаза на происходящее, благодаря наличию критического мышления и чувству справедливости, и ее матери, бывшего красного комиссара, а ныне партийной работницы, фанатично преданной заветам партии и вождя и видящей во всех предателей и врагов, с которыми нечего церемониться.

Отца Вики Люберецкой объявляют врагом народа, а саму Вику заставляют публично перед всей школой отречься от него, чего она не сможет сделать, предпочтя уйти из жизни, оставив предсмертную записку. Искра не в состоянии поверить в то, что «партия никогда не ошибается» и «органы разберутся», и что этот добрый начитанный человек, угощавший ее чаем, вкуснейшим зефиром и дефицитными трюфелями, может быть предателем Родины, а главное — что его дочь Вика виновата в том, что у нее такой отец. Анастасия Волченко проживает душевные метания Искры с неподдельной искренностью трепетной юной души, скрывающейся под строгим костюмом и двумя косичками на идеально ровный пробор. Ее внешне правильная комсомолка Искра с вытверженными до зубовного скрежета правилами и моральными нормами буквально на наших глазах «ломается», меняется и взрослеет, приобретая черты не подросшей девочки и не девушки, а мудрого взрослого человека, способного самому решать нравственные дилеммы, опираясь на свое чувство справедливости и понимания истины, быть самостоятельным человеком, нести ответственность за свои поступки. Переломным моментом для Искры становится письмо Вики, которое она получает и читает уже после известия о самоубийстве подруги. Вика пишет, что нельзя предавать близких, что она верит отцу, который ни в чем не виноват, и не может отречься от него, иначе это будет предательство. Порхающая по сцене босоногая, в легком розовом платье Вика Екатерины Зелениной похожа на ангела, в то время как сидящая на полу с бумажным письмом в руках Искра придавлена и распластана этим поздним прозрением, похожа на сжавшийся серый комок. Искра решает похоронить и проводить в последний путь Вику во что бы то ни стало всем классом, даже если так не принято поступать с «детьми врагов народа».

Ее холодная и железная мать терпит крах, также «ломаясь» на наших глазах, когда видит, что дочь уже выросла, и нельзя заставлять Искру поступать против ее чувства справедливости, даже угрожая ремнем и физической расправой. Ее стальной внутренний стержень как будто ломается пополам, когда эта широкоплечая могущая женщина, выходящая из зала с ровной прямой спиной, стуча тяжелыми кирзовыми сапогами, снимает на ходу ремень с металлической бляшкой и начинает им исступленно лупить край авансцены, а услышав слова Искры, стоящей в глубине подмостков, как будто угловато складывается пополам, сгорбившись, садясь на краешек сцены, бессильно опустив руки с ремнем, становится одномоментно какой-то маленькой и жалкой.

Еще одна важнейшая сюжетная линия в спектакле, это взаимоотношения директора школы Николая Григорьевича, бывшего армейского офицера, душевного и прозорливого, по-отечески относящегося к своим подопечным, играющего на аккордеоне на еженедельных спевках для ребят песни, и жесткой, властной учительницы Валендры, Валентины Андроновны, в блестящем исполнении Елены Смородиновой. За ее Валендрой, этим настоящим солдафоном в юбке с крысино-зализанным пучком волос, вечной указкой в руках, бездушным сухарем, лишенной всякой человечности и просто омерзительной в своем доносительстве и желании выслуживаться перед начальством любой ценой, старой девой, сующей свой нос во все личные дела учеников, сложно наблюдать без оторопи, настолько реалистично и узнаваемо играет актриса свою училку. Бессмертный типаж, который был, есть и, к сожалению, видимо с нами навсегда останется в системе государственных школ: готовый взять под козырек и осуществлять любую дичь и вести пропаганду любых ценностей в зависимости от нынешней актуальной «линии партии». Ярче всего это проявляется в сцене, где Валендра решается впервые «обратиться в соответствующие органы» и приходит доносить на директора к следователю. Этому эпизоду предшествует ее диалог-ссора с Николаем Григорьевичем, который просит оставить старшеклассников в покое с их первой любовной перепиской и не совать свой учительский нос в чужие сердечные дела.

Намечающиеся любовные отношения,о которых так волновалась Валендра, — это первые юношеские робкие чувства, всегда сопровождающие околовыпускные классы. Милая и трогательная Зиночка, мечтающая быть не летчицей и стахановкой, а счастливой женщиной, в исполнении Татьяны Сердотецкой образец кокетства и женственности. Она носит беретики, бантики, плиссированные юбочки, блузки на кулиске и с рюшами. В нее влюблен принципиальный Артем, которого в итоге выгоняют из школы как раз за его принципиальность. Красавец Жора Ландис (Николай Варенцов), щеголяющий всегда в галстуке и отглаженной рубашке, тайно и давно влюблен в Вику, делает робкие попытки к сближению, однако опаздывает с признанием в любви — ведь судьба Вики уже решена. Их намеченные как будто бы пунктиром судьбы не менее трагичны и вызывают искреннее сопереживание не меньше, чем ключевые персонажи. Даже эпизодические роли родителей Зиночки вышли у Кристины Ходарцевич и Михаила Андреева очень трогательными и запоминающимися, ведь ее родители, одни из немногих в этой истории, адекватные нормальные люди, искренне любящие свою дочку, сопереживающие ее горю и желающие ей счастья, каким бы «неправильным» оно не было в глазах общественности.

Режиссер наполняет свой спектакль огромной плотностью проблемных полей и тем, о которых можно долго спорить и размышлять, пересматривая спектакль вновь. Такой плотной концентрации экзистенциальной проблематики на большой сцене давно не встречала, особенно учитывая, что спектакль создавался на основе советской повести и не подвергся какой-либо актуализации и осовремениванию ни в тексте, ни в самой постановке. Бурханкин закольцовывает свою композицию, выводя в финале ту же сцену, которой начинается спектакль: в конце августа перед выпускным классом ребята собираются вместе и делают общую фотографию. Яркая вспышка света, звук щелчка затвора фотоаппарата звучит как выстрел, свет гаснет и зажигается вновь над столами следователей, медленно листающих материалы дела, и лениво повторяющих: «Дальше!». В финале же, эта сцена коллективной фотографии в ярких костюмах и с радостными лицами невыносимо давит, словно метафорично вгоняет последний гвоздь в крышку гроба под названием «долгая и счастливая жизнь ребят из 9-го Б». Финальный аккорд и самое важное, это титры, которыми завершается спектакль. Бегущая строка на весь экран-задник, где перечисляются погибшие, умершие и пропавшие без вести представители разных народов СССР, участвовавших в этой жестокой войне и положивших свои юные жизни для того, чтобы мы, их потомки, жили дружно, мирно и счастливо все вместе, без вражды и ненависти.