Театральный журнал. О "Докторе Живаго"
Екатерина Данилова — о спектакле Андрея Тимошенко «Доктор Живаго» Архангельского театра драмы им. М. В. Ломоносова (показан в рамках гастролей в Театре им. Евг. Вахтангова)
«„Груда катаного белья“, глажкой которого занята Лара в сцене первого объяснения с Живаго в романе, в спектакле Андрея Тимошенко превращается в длинные, свёрнутые в рулоны белые ленты-бинты. При появлении доктора (Дмитрий Беляков) окружившие его и Лару (Нина Няникова) медсёстры будто плетут из этих лент паутину, перебрасывая их друг другу. Поэт Живаго, всё более распаляясь в своём монологе о свободе посреди небывальщины, запутывается в этих сетях, они же удерживают его от приближения к Ларе. Крепкая и деятельная Лариса Фёдоровна, наоборот, всё время пытается навести в них порядок. Когда неловкость берёт в Живаго верх над внезапно прорвавшимися чувствами, медсёстры, расходясь, бросают бинты на сцену, и Лара с последней репликой уносит их, волоча за собой, как тяжёлую поклажу из бед, что выпали на долю этой рано повзрослевшей женщины.
Таких образных сцен в спектакле Андрея Тимошенко множество. Их достоинство не в оригинальности, но в точности. Отнятое детство Лары воплощено в скакалке — она важна не столько потому, что, ставши женщиной, Лара резко утрачивает способность прыгать с ней, сколько потому, что в руках Комаровского (Иван Братушев) скакалка эта подобна плётке. В сцене письма Тони (Екатерина Зеленина), с удивительной чуткостью подозревающей о влюблённости мужа, появляется детская коляска — символ любви самой Антонины, только укрепившейся с рождением сына, и стыда, который испытывает Живаго из-за своего нового чувства. Лара и доктор сближаются, ступая по шаткой дорожке из ведёр, перевёрнутых кверху донышком, а перед расставанием, когда времени на счастье остаётся совсем мало, из этих же вёдер рассыпают снег, в вихре которого каждый произносит свой монолог. Один стихами, другая — прозой.
Образность не заслоняет собой повествование и не предлагает себя вместо него — режиссёр (он же и художник) никогда не переходит меру вкуса. Его находки делают спектакль „телесным“, помогают войти в его пространство, ощутить (не понять, а именно ощутить) оглушительную случайность тех совпадений, из которых состоит роман. Гибельная стихия роковых перемен становится фоном для действия и воплощается в массовых сценах; их звуковой аккомпанемент — стихи Живаго, церковные песнопения. Такими сценами спектакль — опять же вторя роману — завоёвывает внимание зрителя в первом отделении, чтобы во втором предложить ему остановиться и вслушаться в диалоги героев о любви, о жизни и смерти, почувствовать глубину одиночества человека, остро переживающего ход времени, которое проходит сквозь него и в которое он не вмешивается».
