Воспоминания о прочитанном еще в школьные годы романе уже практически стерлись, а подробности растворились в глубинах памяти. Признаюсь, «Доктор Живаго» не перечитывала очень давно. Остались стихи, которые периодически всплывают то тут, то там и постепенно становятся вполне самостоятельным явлением. Порой уже и не вспомнить, что когда-то они были немаловажной частью жизни не только самого Бориса Пастернака, но и его героя Юрия Живаго.

17 августа спектакль «Доктор Живаго» открыл гастрольную программу Архангельского театра драмы им. М. В. Ломоносова в Москве на сцене Вахтанговского театра. Андрей Тимошенко легко и непринужденно сломал все мои былые представления о том, что биографическая канва романа больше кинематографична, чем театральна. Видела два фильма, снятых по произведению Пастернака, но ни один из них, что называется, «не зацепил», хотя до сих пор бережно храню воспоминание о том, как встретила на парижской улочке уже очень пожилого Омара Шарифа, прогуливающегося с собачкой. Оказалось, я была совершенно не права, и жизненный путь Юрия Андреевича Живаго вполне подходит для сценического воплощения. Тут ведь смотря как поставить.

Спектакль Андрея Тимошенко выхватывает из этого жизненного маршрута самые главные остановки, оставаясь при этом цельным, очень грамотно и нереально красиво выстроенным повествованием. Не было ни единого момента за три с лишним часа, чтобы мне стало скучно или хотя бы какая-то часть действия меня утомила. Спектакль заворожил, обездвижил в кресле, заставил забыть о собственных бытовых проблемах и поднял с места в едином порыве со всем зрительным залом во время поклонов.

Судьба наградила Юрия Живаго огромной, всепоглощающей любовью, но и приготовила ему достаточное количество суровых испытаний, главное из которых — жить в один из самых переломных и трагических моментов истории России, когда рушится и безнадежно уходит в прошлое старый мир, а будет ли ему место в новом — большой вопрос.

Со сцены звучат монологи-исповеди. Этот исповедальный стиль исполнитель роли Юрия Живаго Дмитрий Беляков бережно проносит через все действие, становясь сначала убитым горем ребенком, затем мечтательным юношей или мужчиной, охваченным страстью, и, напоследок, зрелым человеком, осознающим весь трагизм происходящего вокруг, бесконечно страдающим, но оказавшимся не в силах ничего изменить.

Первая исповедь — потеря матери, когда вместе со стуком лопат по наклонному помосту сцены с зияющей в нем дырой могилы уходит в прошлое спокойный, безмятежный мир детства. Андрей Тимошенко выстраивает человеческую судьбу через привычные предметы, на которые мы порой даже не обращаем внимания. Швейные машинки «Зингер», под стрекотание которых происходит соблазнение мерзким существом Комаровским, как две капли воды похожим на Свидригайлова (Иван Братушев), шестнадцатилетней Лары (совершенно неузнаваемая, но невозможно прекрасная Нина Няникова); белые ленты обычных бинтов, которые вылетают, как птицы, из рук фронтовых медсестер и опутывают Юрия и Лару, соединяя их вместе так, что не вырваться; дорожка из опрокинутых ведер и их шаткая встреча посередине, и снег, снег, снег — любовная вьюга, подхватившая и закружившая этих двоих…

Деревья и ограды
Уходят в даль, во мглу.
Одна, средь снегопада,
Стоишь ты на углу.

Как же красиво в этой метельной круговерти звучит мое самое любимое стихотворение Пастернака! Звучит только для них двоих. Они бросаются друг к другу, мчатся с одного края помоста на другой, пересекая его по диагонали, словно это объятие посередине — последнее в их жизни. У этой любви нет будущего, но какая же она яркая, как вспышка на солнце. У каждого из них свое вчера, тянущее назад, и каждого ждет собственное завтра, в котором они не вместе. Его разрывает на части то, что он причиняет горе любящей жене, и осознание всей жестокости братоубийственной войны, где человеческая жизнь ничего не стоит. Ее гложет обостренное ощущение собственного падения, греха, тянущееся с юности, и где-то еще, возможно, существующий муж, которого революция и гражданская война изменили до неузнаваемости. Был простой, любящий ее парень Павел Антипов — стал красный комиссар Стрельников (Александр Субботин) с руками по локоть в крови.

Андрей Тимошенко совершенно гениально окутывает сцену кроваво-красными стягами и превращает лопаты, поднятые в начале спектакля к небу, как кладбищенские кресты, в винтовки на плечах красноармейцев, а на каждой из них уже не мерзлая земля, а свежая кровь. Жестокий век, жестокие сердца…

В мире, который с чудовищной скоростью катится в пропасть, любовь становится единственным, за что человек может зацепиться. Но она не выбирает удобный момент и приходит порой слишком поздно, как к Юрию и Ларе, когда их общий злой гений уже сцепил вместе две длиннющие фаты и соединил две пары людей, чужих друг другу. В каждом слове пронзительного монолога Тони (Екатерина Зеленина) слышна ее любовь к Юрию, но ему нечего дать ей взамен, кроме уважения. А Лара, кажется, обречена быть такой же цепной собачкой Комаровского, какой была ее мать (Наталия Латухина). Если только…

Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.

Церковные песнопения сменяются пролетарскими маршами, сверкают, как молнии, казачьи шашки, по заснеженным полям мечутся знамена, и над страной, которая входит в новую жизнь через боль, кровь и страдания, вырастает лес крестов.

Спектакль не отпускает. Даже по прошествии нескольких дней мне сложно представить, как можно было настолько красиво погрузиться в бездонную глубину произведения Пастернака. Несомненную удачу Андрея Тимошенко как режиссера и сценографа московские зрители награждают овациями уже во второй раз, а на родной сцене спектакль просто обречен на постоянные аншлаги. Но, пожалуй, ради него можно совершить перелет за тысячу километров и, оказавшись на суровой, но очень гостеприимной архангельской земле, еще раз увидеть, как это было. Как страдали, боролись, ненавидели и любили. Как до этого было тысячу лет назад, как будет еще через тысячу лет.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты.
Борис Пастернак

Наталья Романова