Спектакль Андрея Тимошенко, который привезли в Москву на этой неделе, - аскетичен и прост в своем визуальном оформлении. На сцене почти нет декораций - только одна платформа, наклонный помост. Суровая, скудная, невзрачная - она сразу же задает атмосферу холодности, неуютности, которой режиссер насыщает действие романа.

Действие спектакля начинается с похорон Марии Живаго. Гроб - по сути, огромный кусок платформы, который буквально "встраивают" в огромный наклонный помост, несут артисты хора, с лопатами наперевес. Отчего-то подумалось: обычно также несут иконы в похоронной процессии… Или же, возьмем выше, как написал сам Пастернак: 

"и вдруг навстречу крестный ход

Выходит с плащаницей,

И две березы у ворот

Должны посторониться".

И в дальнейшем такая интерпретация (или, скажем, некоторая ее уместность) вполне подтвердилась другими визуальными метафорами режиссера, который бытовые детали сцены и реквизита превратил в символы человеческих судеб и отношений. Например, те же самые "дыры" в полу - вроде той, в которую в начале романа уложили гроб Марии Живаго - натурально стали гробами для всех, кого погубили жернова революции. Или когда адвокат Комаровский отобрал у шестнадцатилетней Ларисы скакалку и превратил ее в хлыст. Или в сцене первого объяснения Живаго с Ларой - когда бинты чудесным образом превратились в паутину…

Но пока на сцене - мальчик Живаго, сын разорившегося миллионера. Его играет тот же артист, что исполняет роль взрослого Живаго - Дмитрий Беляков. С самого начала детство героя, которое показывают на сцене, кажется отрывочным воспоминанием, которое настигает уже повзрослевшего героя, пока тот переживает сложные годы революции и Гражданской войны.

Первый акт тут в каком-то смысле экспозиционный. На платформе мелькают то крестьяне из деревни Воскобойникова, то дядя Юрочки, Николай Николаевич Веденяпин, которого расстригли из монахов, и теперь он с какой-то мессианской провидческой тоской говорит, что вся история как наука - это установление вековых работ по последовательной разгадке смерти и по ее будущему преодолению… А за самоубийством Андрея Живаго на сцене наблюдает не Миша Гордон (его, как и многих других героев из романа, в спектакле нет), а сам Юра Живаго… Неосознанные детские воспоминания сменяются картинами из жизни Лары (Нина Нянникова). И тут и там появляется почти что дьявольская фигура Комаровского (Иван Братушев) - чистый трикстер, роль которого почти полностью держится на отрицательной харизме актера.

Пастернак и его роман, его слово - уже не знаю, можно ли это связывать с атмосферой, в которой был написан роман, с теми событиями, которые последовали после его публикации, - тут растворены в паузах, в молчании. Атмосфера - довольно тревожная. Звук - будь то стук лопат, тиканье часов или удары скакалкой об пол, превращающие детскую игру в потрясение, понятное только взрослым, - в спектакле вообще кажется чуть ли не отдельным героем.

Но в то же время спектакль обладает и какой-то обезоруживающей литературной простотой повествования, которая причудливо сочетается с приемами игрового театра. Фрагменты романа, письма героев друг другу, стихи Пастернака - с точки зрения литературной очень многое в романе переносят на сцену. Время действительно непростое - самый смертоносный период нашей истории. И если Пастернака в этом времени интересовали судьбы, по сути, двух людей - Живаго и Лары, то в постановке Тимошенко восприятие этой истории - со всеми перенесенными из романа рассуждениями о смерти, о Боге о вере, о бессмертии - невозможно без понимания атмосферы времени, без восприятия образа толпы, если угодно - толпы как отдельного героя, который то тут, то там возникает на заднем плане.

У Андрея Тимошенко вообще совершенно неожиданно на первый план выходят герои, от которых этого совсем не ждешь, но в то же время герои второстепенные смешиваются с этой толпой, заставляя вспоминать, что "все судьбы в единую слиты". Таков, например, Маркел, истово читающий проповеди о ненависти к своим господам, а потом бесследно исчезающий - в толпе расстрельных.

Но ярче всего отчего-то вырисовывается фигурка Тони Громеко (Екатерина Зеленина). Хрупкая и нежная, совсем неземная, она прекрасно работает в дуэте с Беляковым. А уж как читает свое прощальное письмо, в котором сознается, что тяжело это - быть нелюбимой… Сольная сцена актрисы сорвала у публики заслуженные овации. Любовь Ларисы и Живаго, отметим, получилась картинно-красивой. Визуальные метафоры, удачные, по-театральному поставленные сцены взаимодействия двух героев… С каким чувством нежности получается в спектакле передать атмосферу заснеженной, глухой деревеньки Варыкино…

В финале эта революционная суровая история, выполненная в серых тонах, достигает почти почти что библейского размаха и - совсем внезапно, в момент - оборачивается историей изгнания Адама и Евы из Райского сада. Разлука и наказание за любовную связь - кажется, неизбежны. А само это изменение это не внешнее - сцена с ее антуражем остается такой, серой и сурово-отстраненной, - а внутреннее. Так в самом романе "Доктор Живаго" через революционный быт и лишения вдруг внезапно проглядывает "звезда Рождества".

В финальной сцене смерти Живаго над пассажирами злосчастного трамвая появляются православные кресты - у каждого свой. Мне кажется, этот принцип очень важен для того, чтобы понять, как работает на зрителя спектакль: потому что внезапно из обычной суровой жизни вырисовывается что-то грандиозное и великое - чей-то "замысел упрямый", дарованный свыше.

Нина Дымченко